Международный тренинг центр
novator woman
Сам себе хозяин
Я видела, как маленькие девочки екуана трех-четырех (а иногда и меньше) лет брали на себя все заботы по уходу за малышами.
Было видно, что это их любимое занятие, однако оно не мешало им заниматься другими делами — следить за костром, ходить за водой и т. д.
Так как они возились с настоящими детьми, а не с куклами, им это никогда не надоедало.
По-видимому, забота о младенцах — самое сильное проявление континуума, и бесконечные терпение и любовь, необходимые младенцам, заложены в каждом ребенке, будь то девочка или мальчик.

Хотя малышей довольно редко надолго вверяют попечению мальчиков, они обожают брать их на руки и играть с ними. Каждый день юноши-подростки, закончив свои дела, ищут малышей, чтобы с ними поиграть.
Они подбрасывают младенцев в воздух и ловят их, звонко при этом смеясь и разделяя радость игры с малютками-соплеменниками, довольными новыми ощущениями и чувством собственной привлекательности.

И дети, и взрослые исходят не только из того, что каждый индивидуум от природы социален, но и, что не менее важно, каждый сам себе хозяин.

У екуана нет понятия собственности на людей.

Таких понятий, как «мой ребенок» или «твой ребенок», не существует.

Решать, что другому человеку делать (каким бы ни был его возраст), — поведение, совершенно екуана незнакомое.

Каждый искренне интересуется занятиями соплеменников, но не проявляет и малейшей склонности повлиять на другого, не говоря уже о том, чтобы заставить его что-то сделать.

Ребенок действует только по своей воле.

У екуана нет рабства (а как можно иначе назвать подчинение воли одного человека другому и принуждение через угрозы и наказание?).

То, что ребенок физически слабее взрослых и зависим от них, для екуана не значит, что с ним можно обращаться с меньшим уважением, нежели со взрослым.

Ребенку не дается указаний, идущих вразрез с его собственным пониманием того, как играть, сколько есть, когда спать и т. д.

Но когда требуется его помощь, от него ожидают немедленного повиновения.
Отдавая приказы типа: «Принеси воды!», «Наломай веток для костра!», «Подай мне вон то!», «Дай малышу банан!» — взрослый исходит из врожденной социальности ребенка и твердого знания того, что ребенок хочет быть полезным и желает участвовать в жизни своего племени.

Никто не следит за тем, выполнил ли ребенок поручение; никто не сомневается в его желании сотрудничать. Будучи социальным животным, ребенок делает то, чего от него ожидают, без колебаний и со всем старанием, на которое он только способен.

Все это работает безупречно.

Но во время второй экспедиции я заметила годовалого мальчика, каким-то образом выбившегося из колеи континуума.
Сложно сказать, что вызвало это отклонение, но, возможно, вовсе не случайно его отец, старик по имени Венито, был единственным екуана, немного говорившим по-испански (в молодости он работал на каучуковой плантации), а его жена знала язык пемонтонг, а значит, ранее жила с индейцами дальше к востоку.

Быть может, за свою кочевую жизнь они столкнулись с грубой силой, которая наложила на них сильный отпечаток и нарушила целостность их собственного континуума.
Кто знает!
Но их сын Видиди — единственный ребенок, который часто внезапно раздражался, орал во все горло, протестуя против чего-то (а не просто расслабленно плакал, как любой другой ребенок).

Когда он начал ходить, то иногда бил других детей.
Примечательно то, что эти дети смотрели на него без всяких эмоций, будто их ударил не человек, а ветка дерева или что-то в этом роде, — настолько им было чуждо понятие враждебности.

Им никогда и в голову не приходило дать сдачи. Они продолжали играть, даже не исключая из своих игр Видиди.

В следующий раз я увидела его, когда ему было пять лет.

К тому времени отец его умер, и Анчу, вождь деревни и близкий друг Венито, взял на себя роль отца и подавал Видиди пример поведения.

Мальчик по-прежнему был далек от счастливой нормы екуана.
На его лице лежала тень напряжения, он двигался неестественно, напоминая мне детей в цивилизованных странах.

Когда мы отправлялись к взлетно-посадочной полосе, Анчу брал с собой Видиди.
Другие мужчины тоже брали с собой маленьких сыновей, чтобы показать им самолет.

Видиди уже стал хорошим гребцом, а так как самая тяжелая работа достается тому, кто сидит ближе к носу лодки, а самая легкая — тому, кто на корме, он часто греб у кормы, в то время как вождь работал спереди.

Они почти не разговаривали, но Анчу всем своим поведением выражал неизменно спокойное ожидание правильных действий со стороны Видиди.

Когда на привалах мы раздавали мясо, Анчу всегда делился своим куском с Видиди.

Порой казалось, что мальчик стал таким же невозмутимо спокойным и покладистым, как и все мальчики екуана.

Но однажды в нашем лагере недалеко от взлетно-посадочной полосы Анчу собирался на охоту, а Видиди смотрел на него со все растущим опасением.

Его лицо выражало страшный внутренний конфликт, и в процессе наблюдения за движениями вождя у него стали подрагивать губы. Когда лук и стрелы Анчу были готовы, мальчик уже рыдал.

Анчу ничего не сказал и, казалось, вовсе не замечал состояния своего подопечного; но Видиди-то знал, что мальчики ходили на охоту со своими отцами или опекунами, — а ему идти совсем не хотелось.

Спорить ему было не с кем — только с собой: Анчу всего лишь отправлялся на охоту, а идти ли за ним, было решать только самому Видиди.

Его несоциальная сторона говорила «Нет», в то время как врожденная социальность, теперь высвобожденная Анчу, говорила «Да».

Анчу взял лук и стрелы и пошел по тропе.

Все тело Видиди сотряслось от вопля.
Противоположные желания уравновесили друг друга, и он просто стоял и голосил, охваченный нерешительностью.

Тогда я совсем не поняла, в чем дело.
Все, что я видела, — это страдания мальчика, не пошедшего с Анчу на охоту.

Я подошла к нему, положила ему руки на плечи, и мы заспешили по тропе.
Мы выскочили на место, поросшее редкими кустами и деревьями, и увидели, как Анчу пропал вдалеке за стеной деревьев.
Я крикнула Анчу, чтобы он подождал, но он не обернулся и не замедлил шага.
Я крикнула еще громче, но его и след простыл.
Я подтолкнула Видиди и умоляла его бежать за Анчу.

Мне казалось, что я помогала Видиди и спасала Анчу от разочарования, но, конечно же, я лезла не в свое дело и со свойственной европейцам неуклюжестью подменяла волю ребенка на свою собственную, пытаясь заставить его правильно действовать, в то время как Анчу работал на куда более глубоком уровне и пытался освободить мальчика от внутреннего конфликта, с тем чтобы тот захотел вести себя правильно.

Возможно, мое вмешательство отбросило Видиди назад на несколько недель. Скорее всего в этот момент благодаря стараниям Анчу Видиди готов был сбросить с себя груз противоречий, и его естественное стремление участвовать в жизни общества пересилило бы причины, заставлявшие его противиться этому.

Екуана никогда не давили на другого человека, не убеждали и не подчиняли себе его волю.
Это долгое время не укладывалось у меня в голове, хотя индейцы показывали мне все новые и новые примеры таких взаимоотношений.

Когда в начале третьей экспедиции мы собирались в поход вверх по реке, я попросила у Анчу разрешения взять с собой Тадеха, мальчика девяти-десяти лет. Он был очень фотогеничен, и мне хотелось поснимать его на пленку.

Анчу пошел к мальчику и его приемной матери и рассказал им о моем приглашении.
Тадеха согласился, а его приемная мать передала мне через Анчу просьбу не забирать мальчика домой к моей матери после окончания экспедиции.
Я пообещала вернуть ребенка, и когда мы отправились в поход с пятью мужчинами екуана в помощниках, Тадеха принес свой гамак и нашел себе место в одном из каноэ.

Примерно через неделю мы повздорили, и екуана вдруг покинули наш лагерь, объявив, что отправляются домой.
В самый последний момент они обернулись и сказали Тадехе, чей гамак все еще висел в шалаше: «Махтьех!» —- «Пошли!»

Мальчик мягко сказал: «Ахкай» — «Нет», — и мужчины продолжили путь без него.

Никто не попытался заставить или даже уговорить его уйти.
Он, как и все, принадлежал только самому себе.
Его решение было выражением его ответственности за себя и за свою судьбу.
Никто не попытался отнять у него право решать самому только по той причине, что он был маленький и достаточно слабый, или из-за того, что он обладал меньшим опытом принятия решений.

Екуана считают, что каждый человек достаточно рассудителен, чтобы принять какое бы то ни было решение. Желание принять решение является свидетельством способности сделать правильный выбор; маленькие дети не принимают важных решений, в них глубоко заложено стремление к самосохранению, и в делах, в которых они пока не могут разобраться, они полагаются на суждение взрослых.

Если ребенку с самого раннего детства предоставляют возможность выбора, то его способность рассуждать развивается необыкновенно хорошо, будь то принятие решений или обращение за помощью к старшим.

Осторожность соответствует уровню ответственности, и, следовательно, ошибки сведены к самому минимуму. Принятое таким образом решение не идет против сущности ребенка и ведет к гармонии и удовольствию всех, кого оно касается.

Задание:
Напишите , что значит, принадлежать самому себе?